Крайнев обо всем Денис Куклин 31.03.2008

Если называть людей, которыми Харьков может гордиться, то в их числе обязательно будет Владимир Крайнев. Советский пианист, родившийся в Красноярске, своей музыкальной родиной считает Харьков. Именно здесь он каждые два года проводит Международный конкурс юных пианистов – в этом году уже девятый. Дюжину тем затронул наш «эмигрант» в общении с харьковскими журналистами, и не только околомузыкальных.

О конкурсе

У нас на этом конкурсе было немного меньше детей, чем обычно, но качество от этого не пострадало. Мы уже подготовили программу следующего, десятого, юбилейного конкурса. Члены жюри, разъезжаясь по своим городам и странам, повезут с собой его условия. И мы обязательно постараемся увеличить количество участников.

О жюри

На протяжении последних пяти конкурсов у нас работает абсолютно независимое жюри. Оно зависит только от своих собственных вкусов. И когда эти вкусы объединяются, получается абсолютно чистое и честное решение. У нас нет «своих» учеников, нет людей, которых мы протежируем, или которые нас коррумпируют. Нас коррумпировать невозможно, мы сами кого хочешь скоррумпируем!

О поколении

В искусстве нельзя подходить ко всем с единым артикулом, оценивать целое поколение. Все зависит от того, какая нация, какой педагог... Нельзя сказать, что пришло следующее поколение, которое играет гениально выверено, потрясающе четко. Такого быть не может. Есть китайцы, которые играют как арифмометры. И есть японцы, которые играют невероятно взрывчато, хотя мы от них больше ожидали «арифмометра».

О будущем

Что мы ждем от будущего? Встреч с новыми дарованиями. Каждое из них тем и дорого, что оно совершенно индивидуально. В этом и заключается задача конкурса – раскрыть дарования. И в будущем, если это будет возможно, помогать им – концертами, например. В свое время, 16 лет назад, когда во всем было гораздо тяжелее, мы помогали. Сейчас, как говорил Иосиф Виссарионович, жить стало лучше, жить стало веселее. Уже нет такого, как раньше – чем талантливей ребенок, тем из более бедной он семьи.

О школах

Грузия, Армения, Прибалтика и так далее – это не самостоятельные школы, это осколки огромной выдающейся русской фортепианной школы, которая в свое время была рождена благодаря немецкой школе. Все взаимосвязано в мире, поэтому та же Дареджан Цинцадзе (учитель обладательницы Гран-при конкурса Анны Кипиани – ред.) училась у педагогов, которые обучались в Москве, а это и есть прямая взаимосвязь с русской культурой. Есть и другие школы: китайская, японская или та же корейская – невероятно сильная фортепианная школа, у которой в последние 10-15 лет идет страшный «бум».

О музыкальном образовании

Европейская фортепианная исполнительская культура будет по-настоящему развиваться только в том случае, если примет методы, которые перенял у нас профессор Гецке. Он создал в Ганновере Центральную музыкальную школу – несколько видоизмененную, чем те, которые были в Киеве, Харькове, Москве, Тбилиси, но это ЦМШ. Хотя прошло всего 7 лет с тех пор, уже 17 высших музыкальных школ есть в Германии. И это очень важно, потому что в Европе, кроме Советского Союза и ГДР, не было профессионального детского музыкального образования. А в Китае великое множество школ – даже представить себе невозможно, сколько именно. Лю Ши Кунь, обладатель 2-й премии на Первом конкурсе им. Чайковского, который имел большие неприятности с хунвэйбинами и уехал в Гонконг, приглашал меня недавно посетить какие-либо из его детских музыкальных заведений. У него их 424 – семилетки и десятилетки. Естественно, объехать все за год он не может. Если мы сумеем наладить детское музыкальное образование, то сможем на конкурсах «сражаться» с китайской, японской, корейской музыкальными школами, а в противном случае они нас «задушат». Потому что начать профессионально заниматься с 17 лет – считай, значит опоздать на всю оставшуюся жизнь. Может быть, стоило бы в Украине или России создать телевизионный проект, как «Звезды на льду» у моей жены? «Звезды» шли два года подряд, и теперь в школы фигурного катания стоят очереди.

Об учениках

Во-первых, я уже старенький, я уже не ищу себе учеников, да и не искал никогда. Так получалось, что были дети, которым я с удовольствием просто помогал, а потом брал себе в ученики. Вот, например, с Кипиани я не стал бы заниматься – это страшно. Она очень сложный ребенок. Это такая личность! Такой характер - музыкантский, человеческий... В принципе, у меня никогда не было цели кого-то себе «найти», я вообще в жизни никогда ни к кому не подходил и не предлагал свои услуги. То, что ко мне подходили – это другое дело. Более того, некоторые квасные патриоты кричали, что я забираю детей с Украины и не отдаю их назад. Вот Игорь Четуев всегда представляет Украину. Но если бы он сидел в Севастополе или в том же Киеве, у него, конечно, не было бы такой возможности раскрыть свое дарование и играть по всему миру - представляя, кстати, Украину. А эти патриоты, они же не соображают, что говорят: он должен сидеть здесь, пить квас, горилку и кричать «Хай живе!..» Я не говорю о своем творчестве, о своей педагогической работе. Я говорю о человеке, который, приезжая на Запад, имеет гораздо больше возможностей развиваться. Даже сейчас Бернд Гецке может прилететь к нам без визы, а вы к нему – не можете. А для человека, музыканта, который живет на Западе и имеет эту шенгенскую визу, раскрыто полмира, это очень важно. И, кстати, важно именно для Украины – чтобы музыкант мог прославлять свою страну.

О харьковских пианистах

Украинские исполнители – это тоже часть русской фортепианной школы. Это была одна огромная семья фортепьянистов. Здесь, в Харькове жила Регина Горовиц, здесь работали знаменитый профессор Лунц, Казановский, Шкловский... В Киеве был Михайлов, там же начинал и Генрих Нейгауз. Любого советского пианиста за рубежом, будь он «швили» или «ян», за принадлежность к школе называли русским. И никто не обижался, потому что это была марка. Какие-то отличия есть у каждой школы. По нынешним пианистам трудно судить, но в свое время харьковская школа отличалась очень большой эмоциональностью, открытостью, яркостью, виртуозностью – потому что была такая профессура виртуозная: Горовиц, Казановский. Так что харьковская школа – это свобода виртуозности, свобода высказывания, эмоциональная свобода.

О детях

Самое главное в ребенке – это личность. И самое трудное – это воспитывать музыканта, стараясь как можно деликатнее трогать его личность. То есть, быть абсолютно демократически тоталитарным – другом-деспотом. Я слушаю, мне нравится – я беру, мне не нравится – я не беру. Мне не нравится что-то во время работы с ним – я его выгоняю. Меня просто не нужно доводить до моей фамилии – до крайности. Мне не важно, какой талант у этого ребенка, мальчик он или девочка, если я не чувствую к себе уважения. Не преклонения или славословия, а уважения.

О себе

Я работаю только в Германии, только в Ганновере. Веду мастер-классы – в Китае, Корее, Японии. Сейчас у меня 28 человек – это гигантский класс. У профессора Гецке такой же класс, но он же в два раза моложе меня.

О прописке конкурса

Конкретно по поводу переноса конкурса ко мне никто не обращался. Киев фыркал по поводу того, что это происходит не у них. Но они фыркали куда-то в воздух, между собой, за кулисами, в министерских коридорах, но непосредственно ко мне обратиться так и не смогли. Они понимают, что если я дал согласие на присвоение конкурсу своего имени, то сделал это потому, что я здесь родился как музыкант, воспитывался как музыкант. У меня, например, давняя дружба с Харьковской филармонией. Когда филармония «села на картотеку» (то есть осталась без копейки), я приехал и, как Кобзон, дал «чес». То есть провел за неделю много концертов – сольных и с оркестром, на ХЭМЗе, в ХТЗ, в таких «огромных клубах», и перед Новым годом вывел их «с картотеки». Так что у меня с этим городом свои особые связи, на всю жизнь. Я имею в виду связи с филармонией, с музыкой... С обкомом и горкомом у меня никогда контактов не было, и слава Богу!

О возвращении

Никогда! Я же не спустившийся с небес, я знаю, какая ситуация на Украине, в России. Я живу замечательно – спокойно, тихо, ко мне приезжает весь мир. Те, кто хотят со мной заниматься, приезжают из Тайваня, Китая, Японии, Кореи, из бывшего Советского Союза – если есть деньги. Если нет, то мы помогаем. И зачем же мне ехать в нервы, в бандитизм, в грязюку? Ни в Харьков, ни в Киев я бы уже не вернулся. Возможность коммуникации в Германии даже сравнить нельзя со здешней. Я сел в машину и максимум через два часа оказался в Берлине. Это почти 300 километров. А теперь представьте, как вы сели в Харькове в машину. И через сколько часов вы приехали в Киев, во что превратится в результате ваша машина? Там нет никаких проблем просто с жизнью. Житейские, экономические проблемы у меня отсутствуют. У бомжей они, конечно, есть. Там люди на социальную помощь живут лучше, чем вы. Я не предполагаю даже, что должно произойти, чтобы я вернулся. Знаете, как у Некрасова: «Жаль только, что в эту пору прекрасную жить не придется ни мне, ни тебе». Я думаю, что, к сожалению, никто из нас не доживет до того времени, когда сюда, как в Нью-Васюки, рванется вся мировая общественность. Но будем надеяться.

УРА-Информ.Харьков